?

Log in

No account? Create an account
N
Авдотья Егоровна Морозова была казачкой старых правил и в свои 43… 
29th-Oct-2017 12:59 am
Нам похую
Авдотья Егоровна Морозова была казачкой старых правил и в свои 43 бабьих года беспорядка не любила. Ровесница века, она вышла замуж в пятнадцать лет за моряка, родила ему четверых детей и рано по-морски овдовела.

В страшный голод 33-го года выкормила не только детей, но и добрую половину хутора. Она пользовалась непререкаемым авторитетом у соседей и фактически правила общиной уже многие годы. Без ее одобрения председатель колхоза и пикнуть не мог, зато ее просьбы и советы воспринимались всеми однозначно как высшая воля – непререкаемая, безусловная, а самое главное обеспеченная силой – никому и в голову не могло прийти перечить Авдотье Егоровне - второй матери большинства хуторян Благодаря ее упрямству, смекалке и брюквенному огородику даже в то страшное лето 33-го никто не покусился на общий хлеб, тогда как кое-где, поговаривали, люди ели людей.

Мимо ворот ее дома старые односельчане проходили с поклоном, а некоторые кланяясь еще и крестились быстро шепча «Дай тебе Божечка здоровичка». Они помнили, как вместе с отощавшими детьми приходили к этим воротом со словами «Дунюшка! А брюквочки нема?» и неизменно Авдотья Егоровна выносила им в фартуке самое ценное, что тогда было – пищу, а значит и жизнь. Милиционер ходил к ней за советом, прежде чем вызвать кого-то на допрос или не дай бог составить на кого-то протокол – знал, что слово Авдотьи Егоровны может быть с одной стороны тяжелее всякого штрафа, а с другой – лишить его какой-либо реальной власти.

Упрямый характер не изменила и война. Проводив сыновей на фронт, а дочерей в эвакуацию, сама осталась на своей земле. Немцам не кланялась. Назначенному «херром комендантом» старосте из местных – рыжему Шевченке в глаза сказала, что подохнет тот страшной смертью. Пророчество ее сбылось: когда немцы вдруг стали неожиданно собирать свои и чужие манатки и драпать, Шевченко не хватило места в немецком обозе, а уходить в леса вместе с полицаями он не захотел. Побоявшись, что Шевченко их сдаст красным, полицаи зарезали его и кинули в колодец. Когда Дуне рассказали о его смерти та только плюнула:

- Отьюлил свое иуда ржавый.

Когда вернулись наши, распределяла солдат на постой, собирала по хутору продукты, перевязывала, кормила. И как обычно следила за порядком.

Армия ушла вперед, а Дуня снова осталась.

Особенно Дуня не любила пьянства и громких склок. Поэтому когда она услышала за окнами хоровое бабье завывание, грохот ведер, а там и крик «Бейте его, бабы!», она вышла немедля, уже по дороге к калитке засучивая рукава на толстых, уже не девичьих руках, и прихватив из поленницы полено посучковатее.

У колодца шла потасовка. Мелькали ярко-синие некрасовские юбки, волосы у казачек растрепались и торчали, у кого черные у кого седые, дыбом из-под съехавших платков с помпонами. Мелькали коромысла, ведра валялись тут же в лужах разлитой воды. Кого-то били.
Авдотья подошла почти вплотную к дерущимся, набрала в грудь побольше воздуха и рявкнула:

- А ну, разойдись!

Она грузно шагнула вперед и, раздвинув замолкших баб могучими руками, оказалась в центре. На маленьком пятачке с разбитой головой, прижавшись к стенке колодца и выставив перед собой растопыренную беззащитную пятерню, лежал немец. В ненавистной мышиной форме, перемазанной кровью и травой, мокрый от вылитой на него бабами воды, с синяком от коромысла на пол-лица, он шепелявил раскровяненными губами что-то на непонятном своем языке, из которого бабы за три года войны выучили только «шнеллер», «ханде хох» и «шиссен». Бабы успели отменно поработать над ним, вымещая накопившийся страх за мужей на фронте, страх за детей, страх от грохочущих взрывов и ревущих моторов над головами – помимо синяка на лице, Авдотья заметила, что левая рука была скрючена как-то неестественно, и опереться на нее он не мог.

- Та-а-ак… - только и смогла сказать.

- Я за водой, смотрю, а он в колодец лезет. Пить, наверное, хотел. – доложила Катеринка – двадцатилетняя, но уже вдовая казачка с руками изуродованными оспой.

- Пить он хотел! Он колодец отравить хотел! – закричала, заикаясь от волнения другая, – такая же горькая вдова, но постарше, родившая двойню и оттого и позлее. - Вот я его, ирода проклятого! – и замахнулась коромыслом.
Немец зажмурился и измученно попытался спрятать голову, подставив под удар спину.

- Но-но!

Авдотья рукой с поленом отодвинула женщину в сторону.

Она долго думала, уперев руки в колени и смотря в испуганное чужое лицо. Всю жизнь она спасала людей. Спасала пятнадцатилетней девочкой армян в Турции, укрывая от солдат и чеченцев. Спасала односельчан в гражданскую от красных и от белых, от призыва и расстрела, от безумной жажды крови соотечественников. Спасала от колхоза, а потом и колхоз спасала, когда злые на коллективизацию казаки стали резать лошадей и быков, чтоб не сдавать «комсомольцам». В слезах бегала она от дома к дому, крича, что нельзя резать скот – голод будет…. Спасала уже зрелой тридцатитрехлетней женщиной от голода, своими руками возделывая огород с брюковкой – ее не изымали. Спасение стало ее второй натурой, неподдельной и неизменной, стальным стержнем в уже начинающей сутулится спине. Тем, что предать было невозможно.

- Так, вот что… Катя! Беги сама знаешь куда, погуторь там, сама знаешь с кем. А вы, бабы, разойдись. Фрица я к себе забираю.

- Да, как же? – заволновались, загомонили казачки. – Негоже! Зачем он тебе?

И, наконец, прозвучало и то самое:

- Надо его того… в расход.

Дуня посмотрела на хуторянок. Не бабы – волчья стая.

- Цыть! Я вам погуторю! Вы себе казацкие причиндалы между ног отрастили, чтоб в расход пущать?! – разъярилась Авдотья и пустила поленом в ту, что как ей показалось, вела себя наиболее дерзко. Полено ударило женщину в плечо и сбило на землю.

Взяв немца за шиворот, Дуня потянула его к своей хате, приговаривая:

- Видел как? Только шмыгни у меня! Во!

При этом показала раненому свой крестьянский кулак. Немец кивнул и, придерживая искалеченную руку, захромал следом. Авдотья особо старалась на него не смотреть, но кажется, он плакал.

- Ничего, – ворчала Авдотья Егоровна, заводя фрица в ворота. – Как-нибудь обойдется. Как-нибудь…

У колодца сидя плакала, потирая ушибленную руку, избитая поленом вдова Катя. Надо было идти выполнять поручение Авдотьи Егоровны. Он встала, отряхнула запылившуюся юбку, одернула на шее крестик и пошла, укладывая под платок непослушные волосы.

***
В 41-м Гурею, старшему сыну Авдотьи Егоровны как раз стукнуло восемнадцать. Вот буквально только что – пятнадцатого июня. Двадцать второго он, как и все хуторяне, постоял под репродуктором задрав голову, слушая Левитана, и не дослушав, уверенно пошел домой, где и собрал дорожный мешок.

Младший Ивлий увидел собранного брата и пошел собираться сам. По возрасту ему полагался еще год с лишним свободы от призыва, и Дуня хотела было его не пустить, но посмотрела сыну в глаза и махнула рукой. Глаза у Ивки были в точности как у деда – отца Авдотьи. Все равно удерет. Даже и без материнского благословения. А без благословения – страшно. Такую вину Авдотья на себя взять никак не могла. Сама собрала еды на пару дней, подумала немного, сунула в мешок бутылку винца – Гурей теперь уже взрослый. Можно. Сняла с угла у кровати икону, благословила.

Соседка Мария как раз заходила в ворота. Увидела Дуниных сыновей на коленях, поднятую над ними икону и охнула.

- Куды ж Ивку-то, Авдотья Егоровна?! Малой же еще!

Авдотья медленно, как священник перед алтарем, развернулась к старой подружке и та не узнала ее. Лицо Авдотьи все как-то разгладилось и одновременно с этим постарело. Глаза смотрели ясно, сухо, бесслезно, но поверх всего, как солнце в январе.

- Пущай идеть. – Глухим неженским, да и не совсем человечьим голосом произнесла Авдотья. – Нечего ему тут сидеть. Немец придеть – пусть хоть на фронте будеть, а не под немцем холопствовать. Его прадед Берлин брал, теперь его очередь.

- Так может не придеть немец-то!

- Придеть. Куды ж ему деться-то? Придеть.

- Так не пустят же!

- Придеть, Марийка. Придеть.

Мария какое-то время постояла, глядя на Дуню и пропуская ее слова через себя. Потом коротко вскрикнула, зажала рот ладонью и побежала вон, с каждым шагом подвывая все громче и громче.

Сыновья стояли остолбенелые, глядя вслед убегающей Марийке, и Авдотья последний раз крикнула на них.

- Ну, чего встали?! Мне вас в войско палкой гнать?! Пошли вон!

И она крепко топнула ногой по крыльцу. Война для нее уже началась.
Comments 
28th-Oct-2017 10:06 pm (UTC)

как-то так и жили

28th-Oct-2017 11:32 pm (UTC)
Роман, откуда отрывочек, погуглил - ничего не нашел.
28th-Oct-2017 11:57 pm (UTC)
Моё.
29th-Oct-2017 08:04 am (UTC)
Кое-кто в бабушку пошёл :))
Ждём продолжения
29th-Oct-2017 08:55 am (UTC)
Чей-то рассказ ваш не закончен. Надо бы рассказать, что дальше с фрицем было, а вы метнулись к началу войны.
29th-Oct-2017 10:09 am (UTC)
Роман пиши еще... 
29th-Oct-2017 11:05 am (UTC)
Пишите, Роман Олегович.
Такие эпизоды, - как Максим и старушка Маргарет, в "Пепел в песочнице" просто потрясают.
29th-Oct-2017 01:17 pm (UTC)
Надо же.. дождался своего читателя. )
29th-Oct-2017 02:16 pm (UTC)
У Вас очень хорошо получается, Роман.
Вы создаёте реальный и увлекательный мир. Другими словами, у вас получаются яркие, очень убедительные, объёмные картинки, наполненные мощным движением. Просто торнадо какое-то, которое затягивает и не отпускает читателя, пока рассказ не закончится. Язык у вас сочный и точный.
Одно плохо - мало. Вот только я окунулась в описанные вами события, собралась основательно там расположиться, а уже всё, выходить надо.
29th-Oct-2017 03:44 pm (UTC)
Я постараюсь написать побольше.

Edited at 2017-10-29 03:44 pm (UTC)
30th-Oct-2017 03:18 am (UTC)
Ну, и Слава Богу, а я уж было подумал, что всё это - "баловство для разминки пера"..
Пиши, болярин! До самого логического конца, картину маслом не испортишь!
29th-Oct-2017 07:10 pm (UTC)

Очень понравилось

30th-Oct-2017 11:41 am (UTC)
ЗдОрово!

Одно предложение "Авдотья Егоровна Морозова была казачкой старых правил и в свои 43 бабьих года беспорядка не любила." - и образ очерчен. Встаёт как живая перед глазами. Дар.
This page was loaded Apr 21st 2018, 12:31 am GMT.